И весна, безусловно, наступит — а как же иначе?

 

А осталось всего ничего, разве только холсты

И на них неземные закаты и лошади скачут

И на них, как ни странно, живет ожиданье весны

И весна, безусловно, наступит – а как же иначе…

 

Андрей Макаревич

 

После этого, последнего скандала со своей возлюбленной он вышел на улицу, не зная, куда идти. Был светлый день, люди шли куда-то, торопились, разговаривали, смеялись и не очень. Но чувствовалось, что у каждого человека, проходящего мимо него, есть цель. А у него этой цели уже не было.

 

В таком состоянии можно повеситься или под поезд прыгнуть. Ведь просто нет смысла жить. Еще недавно жизнь была наполнена, дышала смыслом – а теперь все рассыпалось, одни призраки по углам.

 

Вешаться или прыгать – не выход. Он однажды вешался – не понравилось. Еле вылез обратно из петли, и шея болела долго. Ну, правда – не понравилось.

 

Он же чуть не умер, в конце концов. Вздохнул и пошел туда, куда шло большинство мелькавших перед ним теней.

 

И гулял долго. Дошел до старого парка, находившегося довольно далеко от его дома, побродил в нем. Мимо бегали кричащие дети, важно вышагивали мамы с колясками.

 

У него в груди была пустота. Как жить дальше?

 

От первого брака у него был сын, живший вместе с ними. А от второго брака у него была дочь.  И он любил их обоих, но вот незадача – его вторая жена не могла пересилить себя, и ярко ненавидела его сына.

Эта ненависть увиделась не сразу. Когда они сошлись, то она вроде бы старалась, и показывала свое доброе отношение к нему. Потом все чаще он чувствовал напряженность – с ее стороны. Со стороны мальчишки была искренность, открытость – он желал увидеть маму рядом, но мамы не было, и от новой супруги отца он жаждал принять, получить отношение, подобное маминому.

 

Это, конечно, была глупость – второй брак через полтора года после развода. Мальчишка еще не вырос, ему было 10 лет. Нужно было подождать, пока сын не поступит в училище или институт, и пока не станет жить отдельно. Пока не станет взрослым.

 

Но он не мог ждать. Ему было одиноко, дырка в сердце не заживала после первого предательства. И жизнь проходила мимо, и одиночество чувствовалось сильнее и сильнее, почему-то особенно сильно по ночам.

 

Да и вообще – хотелось не только теплого женского ночью, но просто присутствия женщины рядом, ее участия во всем. Он так привык, он не знал, как можно по-другому. Жена должна заботиться о ребенке, его здоровье и воспитании, а муж – приносить кусок мамонта повкуснее, и защищать семью от набегов чужеземцев.

 

Правда, так не происходило в его первом браке. Он сам поддерживал очаг и варил еду, стирал пеленки, колготки, штанишки, и прочее – как ребенка, так и всех остальных. И таскал мамонтов в свободное от пеленок время. Несмотря на то, что эти отношения были неправильными, искривленными, он не мог их изменить. А что его супруга? Валялась в кровати до полудня, не работала ни одного дня в своей жизни, и рассказывала всем о том, как ей тяжело и как она больна. Чем? Да всем, буквально всем больна.

 

Поэтому…

 

И он терпел – а что делать? Он бы ее бросил, но как быть с ребенком? Он сам рос без отца, и не мог представить себе, что ЕГО сын может повторить его судьбу. «Безотцовщина»? Нет, ни в коем случае. Лучше он потерпит, ничего.

 

Но произошел разрыв – небо помогло ему. И вот теперь он оказался во второй семье, где его жена от мелких зацепок перешла к плохо скрываемой ненависти к его сыну, выражаемой в обычных вещах: ты видел, как он это сделал? Нет? Пойди посмотри. Он у тебя и так плохой, и этак. И вести себя не умеет, и учится плохо, и ест он не так, как нужно, и сидит неправильно, не воспитан, как полагается, и вообще. Виновен во всех смертных грехах.

 

Не сразу, конечно, стало все плохо. Сначала он думал, что это обычная напряженность между людьми, первый раз увидевших друг друга, что потом это пройдет. Они сблизятся, не может быть иначе. И он дарил ей всю любовь, на которую был способен, отдавал себя всего. Думал, по глупости, что своей любовью он сможет изменить ее отношение к сыну.

 

Не-а. Не изменила. Почему? Потому что это нельзя изменить. Нет и не бывает сказок о хороших мачехах – мачехи всегда злые по отношению к падчерицам и к пасынкам. Народ, он ведь все подмечает.

 

После рождения дочери отношение к мальчику стало хуже. Но ведь это потому, что у нее сейчас все время занимает маленькая дочь, правда? Отношение ухудшилось и к нему, а не только к его сыну. Но ведь это естественно – кроха требует повышенного внимания, и не остается времени ни на что – ни на мужа, ни на что-либо другое.

 

Но время шло, дочь росла, а сын представлялся ею только в плохом, отрицательном виде. И всё хуже, и хуже… стала тоска непроглядная…

 

Ты посмотри, что за оценки он приносит. Он же дебил. Это потому, что мама его была дурой. А что? Это неправда? Почему он сегодня опоздал из школы на полчаса? Где он шлялся, а? Да ты посмотри, после него в туалет даже нельзя зайти, пахнет, как после скотины…

 

Можно подумать, что после нее там пахло конфетными фантиками.

 

Чтобы меньше бывать дома, где не любили ни его, ни сына, он пошел на любимое им айкидо, к своим прежним друзьям. Ездил за тридевять земель на тренировку, уставал, как собака, но был счастлив. Там было место, где уважали и ценили. Ведь дома – одни оскорбления.

 

Его жена проверила, куда он ходит. Пришла, словно мамаша за сыном, посмотрела, фальшиво улыбнулась тренеру и другим. И ушла, лишь только тренировка началась – она удостоверилась, что он ходит именно сюда. Он-то думал, она хочет увидеть, что умеет на татами ее муж, а ей нужно было другое: его жена пришла проверить, куда он ходит по вечерам два раза в неделю. Когда она вышла, стало неудобно перед остальными.

 

Удостоверившись, она выдвинула условие: если он продолжит ходить на свое айкидо, тогда она не будет готовить. Или она готовит еду и дальше, но тогда он не пойдет больше на тренировки. Он ухмыльнулся и выбрал готовить самому. Теперь он готовил, приходя вечером после работы…

 

Постепенно так вышло, что он стал спать в другой комнате. Ему было неприятно быть с ней рядом.

 

А сейчас, этим вечером, он гулял по аллеям парка и ни о чем не думал. Это уравнение не имело решения в области натуральных чисел. Он не мог расстаться с женой из-за дочери, и он не мог жить с ней дальше из-за сына. Да и из-за себя тоже.

 

Как разорваться?

 

Нужно было как-то успокоиться.

 

Несколько месяцев назад он закурил. Пятнадцать лет не курил, и вот тут взял и закурил. И что, помогло? Да нет. Отвратный запах и вкус во рту, правое легкое стало болеть снизу, левая рука-нога стали неметь – признак плохого кровообращения. Пришлось бросить, он ведь уже не самоубийца.

 

Он бродил по вечернему парку, по какому-то магазину, по улицам.

 

Успокоился. Все равно нет решения.

 

Пошел домой, но спокойный внутри. Вспомнил историю о великом японском борце, который был смелым на тренировке, в своем додзе, но как только выходил на соревнование, сразу робел. Как-то один из оказавшихся рядом монахов дзен сказал ему: «Ты огромен. Тебя никто не может сдвинуть с места. Ты подобен волне, сметающей всё на своем пути. Ты больше других, сильнее других. Иди, подумай над этим». Борец размышлял над этим всю ночь, и вышел наутро другим человеком. Его больше никто не смог победить, ему не было равных во всей Японии. Его прозвали О-Нами – Великая Волна.

 

Усмехнулся. По крайней мере, он успокоился.

 

Заходя во двор, увидел силуэт, стоявшую у дома тень маленького роста. Кольнуло сердце. Не может быть, чтобы это был сын… ведь уже одиннадцать ночи… она не посмеет…

 

Подойдя, действительно увидел сына, который спокойно улыбался, глядя в его глаза. Сын тоже всё понимал, он рос хорошим и умным парнем. Отдавал себе отчет в том, что отец не может жить так дальше, но и не может уйти. Сын был терпеливым, очень терпеливым.

 

И вот теперь, видя подходящего отца, он улыбнулся:

 

– Привет, папа!

 

– Привет, малыш. Почему ты не дома, что случилось?

 

Глянул наверх – окна горели.

 

– А она меня не пустила домой.

 

– Почему? Что значит «не пустила»?!

 

– Сказала: вот когда твой отец придет, тогда и ты с ним зайдешь. Ну, она сказала, мол, скажи, где он шляется, я сказал, что не знаю, и еще там кучу гадостей…

 

Защемило в груди.

 

– Пап, ты не волнуйся, я в порядке.

 

– Когда ты пришел со школы?

 

– В четыре часа.

 

–Ты простоял все это время на улице…

 

– Да, пап, я тебя ждал. Боялся пропустить. Да ты не волнуйся, – повторил сын, – со мной же ничего не случилось.

 

Его затрясло. Семь часов ребенок стоит на улице? Кто ты такая, чтобы его не пускать в его собственный дом? Ты решила отомстить мне через него, причинив ему вред? Что значит не пустить пацана домой?

 

– Пошли домой, сынок. Ты ничего не ел все это время?!

 

Они поднялись на лифте. Сын всё повторял:

 

– Не волнуйся, пап, ты только не волнуйся.

 

Хорошо. Она хочет вывести его из равновесия? Не бывать этому. Он способен удержаться. Вдохнул и выдохнул. Он готов. Вышли из лифта, открыл ключом дверь тамбура и квартиры. Она стояла сразу за дверью. Её противный голос зазвучал, как назойливый магнитофон у соседей, который невозможно выключить.

 

– Где ты был, куда ходил? К своим друзьям? Ты знаешь, который час? Да что ты, скотина, себе позволяешь…

 

Дальше пошли ставшие обычными оскорбления в его адрес. Он выключил звук. Он её не слышал.

 

– Сынок, пойдем, поедим.

 

Зашли на маленькую, но уютную кухню, где всю мебель он делал своими руками. Он смотрел только на сына:

 

– Садись.

 

Малыш сел напротив него. Он разогрел немного борща в кастрюле. Всё это время она стояла рядом и что-то говорила с искаженным от злобы лицом. Но – он ее не слышал. Она не может сдвинуть его с места, нет.

 

Налил большим половником борща себе и сыну, поставил глубокие тарелки на стол. Сел сам.

 

– Ешь, сынок. Не обращай на неё внимания.

 

Она замолчала. Увидела, что ничего с ним сделать не может обычными оскорблениями, когда он ранее заводился с пол-оборота, и когда начинался новый скандал. Постояла, подумала. Потом подняла со стола пол-литровую банку с солью, без крышки – солонки у них не было. Взвесила на руке и сказала:

 

– По-моему, у тебя тут соли маловато.

 

И бросила с полбанки соли в тарелку… но не его – а сына.

 

И тогда он отвесил ей оплеуху. Без замаха, без силы, просто ударил по уху. Первый раз в жизни ударил женщину. Она свалилась на пол с криком «Убивают! Люди, помогите!»

 

Работа на публику, пусть соседи слышат. Вот молодец.

 

Проснулась дочка, чуть меньше двух лет. Раскричалась, расплакалась.

 

Он посмотрел на сына и сказал:

 

– Пойдем, сынок. Собирай вещи.

 

Мальчишка только спросил, что брать.

 

– Школьную форму, пару маек, трусы, носки, шорты, спортивную форму, обувь. Возьми все учебники и тетради для школы. И всё, больше тут нечего брать.

 

Собрали две сумки с нехитрым скарбом. Простился с дочкой. Жена толкала его, крича:

 

– Убрал руки от нее! Сволочь…

 

Они уехали на машине в ночь. Им предстояло провести несколько ночей в этой машине, прежде чем он сможет найти хоть какое-то жилье. Пару дней ночевали у одного товарища, у другого. Не объяснял ничего, просто на две ночи. Так можно было и помыться, и постираться немного.

 

Оказывается, в автомобиле, на улице, ночевать сложно. Нужно делать элементарные вещи – завтракать, ходить в туалет, мыть руки-ноги, стирать вещи.

 

Но потом все выровнялось. Его товарищ предложил им пожить в их дачном домике, в селе неподалеку от города. А через месяц он нашел квартиру в аренду.

 

Жизнь стала двигаться дальше, этот узел, который нельзя было развязать, был разрублен. Он снова женат, и у него есть еще дети. Первый сын вырос, ему уже двадцать шесть.

 

Рассказ «Клизма синего цвета» https://maximblog.livejournal.com/72986.html – о нем и его теперешней супруге.

 

Он иногда видит соль, белой горкой лежащей в тарелке своего сына поверх красного борща.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *